Экспримо (exprimo) wrote,
Экспримо
exprimo

Categories:

Легенды переводческого фронта: Л.А.Черняховская. Часть 1


Дорогие френды и особенно коллеги-переводчики!)

Как и обещал, выкладываю интервью с Леонорой Александровной Черняховской, основателем и ректором «Московской международной школы переводчиков» (ММПШ). Интервью достаточно большое, поэтому выложу его в двух частях (продолжение ищите в следующем посте))).

Леонора Александровна – известный ученый в области переводоведения, автор множества работ по сопоставительной лингвистике и теории перевода, преподаватель, подготовивший не одно поколение профессиональных переводчиков.

В интервью она рассказала об основании ММПШ, об уникальной методике преподавания перевода, созданной ей во время работы в США, о своих друзьях коллегах (В.Н. Комиссарове, Г.В. Чернове, А.Я. Шайкевиче, В.М.Суходреве и др.).

Надеюсь, вам понравится!)
 

 

1.            Леонора Александровна, здравствуйте. Как вы решили стать переводчиком? Было ли это самостоятельное решение или на него повлиял кто-то из родных?

 

Это было полностью самостоятельное решение. Еще в школе мне очень нравилось переводить. Я переводила стихи Лонгфелло на русский язык. Для меня это был своеобразный вид спорта. Ведь существовали официальные переводы, а мне всегда казалось, что может быть, можно перевести лучше. И хотя язык я знала довольно плохо (я ведь училась в самой обычно советской школе), перевод был моей мечтой с детства. Я всегда любила работу со словом, с речью. У меня, кстати, была мысль стать журналистом, но это привлекало меня меньше. Я долго думала, где можно применить мое увлечение словом. Можно было стать редактором, на профессию писателя я даже не замахивалась. В итоге на выбор повлияло именно мое увлечение переводом стихов.

 

Английский язык я выбрала, потому что именно его я изучала в школе. Еще я интересовалась восточными языками: много о них читала, и посещала разные кружки при Московском Государственном Университете, даже ходила на день открытых дверей на факультет, где изучали восточные языки. Но в МГУ идти не решилась, выбрала Ин’яз (им. Мориса Тореза), и получилось, что именно английский стал моим первым языком. Вторым я выбрала немецкий.

 

Позже языки мне приходилось учить для работы. Например, когда я поступила в аспирантуру, вся интересующая меня литература была на чешском языке. И мне пришлось выучить чешский. Позднее  учила шведский, итальянский, норвежский,. Точнее, многие языки я понимаю, например, болгарский, польский, сербский (в частности, читала лекции в этих странах по-английски, но понимала все заданные вопросы без переводчика).  Дело в том, что европейские языки похожи и, зная один, другой понять не так уж трудно.   Особенно при том, что в институте изучали латынь, мать многих европейских языков. Но говорить не говорю. Это труднее. Из всех языков, которыми я владею, в большей или меньшей степени, мне все-таки больше всего нравится английский.

 

2.            Расскажите, пожалуйста, о времени, когда вы преподавали в Штатах. Чем американское преподавание перевода отличается от российского? Было ли желание остаться в Штатах навсегда?

 

В Штатах мне не пришлось преподавать перевод. Там я преподавала английский язык для иностранных студентов, которые поступили в университет, но не дотягивали до того, чтобы учиться нормально. Это оказался совершенно новый для меня вид деятельности, потому что английский я не преподавала со студенческих времен. Я  хорошо была знакома с тем, как работает российская языковая школа, и мне было удивительно, насколько она разнится с американской.

 

Принципиальная разница заключается в том, что в Штатах считают, что преподавать грамматику не нужно. Это табу. Предполагается, что человек должен учиться как ребенок: попасть в языковую среду и заниматься одной лишь практикой. Но это в корне неправильно, ведь у детей один механизм работает, а у взрослых совсем другой. Российский человек, окончивший школу, хорошо образован, он имеет представление о системе языка, как он устроен, как работает. Российский студент отличается от всех остальных, потому что нигде не дают такую хорошую лингвистическую базу, как в России. (По крайней мере, так было  раньше. Как обстоят дела сейчас – я не знаю.) И когда русский человек приходит в иностранный ВУЗ и попадает в лингвистическую среду, ему хочется узнать, как иностранный язык устроен, понять его механизм, а ему говорят, что это делать нельзя. Поэтому было много протестов. У нас даже был семинар для преподавателей, который в шутку прозвали «Боже мой, что делать с этими русскими?», потому что наши студенты постоянно просили преподавателей изучать с ними грамматику.

Кстати, наши студенты в принципе грамотны , лучше образованы, их кругозор шире, чем у студентов из многих других стран. Среди иностранных студентов по уровню образованности также выделялись китайские студенты. Меня приводил в  ужас  уровень образования студентов из латиноамериканских стран. Я никогда не могла подумать, что окончивший школу человек не будет знать, что такое предложение. У студентов, например, из Доминиканской республики  в тексте просто шел поток сознания. Они писали без точек, без знаков препинания, заглавных буков. И дело не в уровне  способностей, а в отсутствии базового образования.

 

С сожалением должна заметить, что за десять лет моей работы в Штатах уровень образования российских студентов также резко упал. Стали приезжать люди, поражавшие меня своим невежеством. Например, как-то мы читали «Код да Винчи». Студенты должны были писать исследования по книге, сочинения. И вот один украинский студент пишет: «Картину «Мона Лиза» сначала украли, а потом Лувр нашел ее и оставил себе». Я его спрашиваю: «Почему ты написал о Лувре как о человеке?», на что он мне отвечает: «Так ведь жил такой человек, Лувр». Оказалось, что студент даже не знал о существовании музея и о том, в какой стране находится Париж.

 

Я участвовала в экспериментальной программе по обучению скоростному чтению и письму. Тогда еще никто не знал, как это делать (программа существовала всего год или два), и я настаивала , что нельзя  обучать   без грамматики. Но буквально через пару лет все изменилось. Кто-то «наверху» понял, что грамматика для овладения языком взрослым людям нужна. Всем преподавателям раздали несколько статей по психологии (о работе человеческого мозга), в которых объяснялось, как работает мозг взрослого человека и как – у ребенка, и что это совершенно разные процессы. И в программе произошел резкий перелом.

 

Я с большим интересом участвовала в разработке программы. Сначала мы создавали методику, совершенствовали ее, и очень многое лично я вносила потому, что мне помогал мой опыт работы переводчиком.  Особенно это относилось к развитию мышления на иностранном языке.  Переводчику заметно и понятно, в чем именно состоят различия, сравнительно с родным языком.   Эта методика основана на принципе преподавания без опоры на родной язык, очень успешная, кстати. К сожалению, ничего подобного в России до сих пор не применяется (чтобы узнать это, я побывала в Москве на нескольких конференциях по преподаванию иностранных языков в вузе). В России иностранный язык преподают через русский, а это сильно затрудняет обучение. Изучающий каждую минуту делает умственное усилие, чтобы переключиться с одного языка на другой. А если бы он таких усилий  не делал, он бы не тратил энергию впустую, оставался бы в иностранном языке. Я бы хотела привить у нас эту методику, но она почему-то не вызывает в России интереса.

 

После внедрения программы мне стало уже неинтересно с ней работать. Кроме того, в России оставалась моя Школа, ММПШ (Московская международная школа переводчиков), которую мы с коллегами основали еще в 1991 году и в работе которой я принимала участие, даже живя в США. На протяжении десяти лет, проведенных там, я занималась рекламой Школы, составлением программ, периодически приезжала в Москву, так сказать, для личного контроля. Мне не хотелось бросать свое любимое детище. Да и по России очень соскучилась.  Родина есть родина.

 

Кстати, опыт преподавания в этой экспериментальной программе дал мне множество новых идей в моей работе над созданием общей психолингвистической теории перевода. Я начала эту работу очень давно и продолжала, находясь в США. Она акцентирует внимание на смысле переводимых текстов, на его структуре, общей и для языка оригинала, и для языка перевода,  как бы «сквозь» язык. Я это назвала информационным подходом к переводу. Сейчас я пишу на эту тему книгу.  Надеюсь, она будет интересна  преподавателям перевода, потому что имеет прямой выход в методику преподавания перевода.  Ее я сейчас использую для программы по подготовке преподавателей перевода, которую мы с коллегами подготовили в ММПШ и предлагаем вузовским преподавателям  иностранных языков. Удивительно, что переводчиков готовят везде, но ни в одном ВУЗе мира не готовят преподавателей перевода.  Парадоксальная ситуация, которую мы пытаемся исправить!

 

3.            Расскажите, пожалуйста, об основании Московской Международной Школы Переводчиков: кто был инициатором проекта, как подобралась компания столь ярких, выдающихся переводчиков, кто стали вашими первыми учениками?

 

Это интересная история. Дело в том, что почти во всех крупных европейских странах есть школы переводчиков. По одной на страну. Есть в Швейцарии, в Италии, в Австрии, во Франции. Насчет Англии не знаю (когда-то она там была, потом закрылась. Может быть, снова открыли). Есть в США, в Монтерее. А в России такой школы раньше никогда не было. И мы с моими коллегами из Института имени Мориса Тореза (сейчас он называется МГЛУ) всегда хотели, чтобы в Советском Союзе тоже была подобная школа. Но это всегда оставалось мечтой, потому что нам не разрешали ее открыть, государству было виднее, что делать. Потом моя жизнь повернулась так, что я защитила докторскую диссертацию, получила профессорскую степень, и мне стало скучно, освободилось много свободного времени, а заниматься было нечем. Тут как раз грянула перестройка.  И как-то моя дочь, которая закончила Ин’яз и стала работать переводчиком в одном из первых кооперативов, сказала мне: «Мама, ты здесь сидишь и умираешь со скуки, а там, в кооперативе, между прочим, покупают мозги. Так пойди и продай свои».

 

И так совпало, что в это же время в Ин’язе мне поручили создать студенческое бюро переводов. Я не знала, как это сделать. Я изучала вопрос года два и поняла, что сделать это невозможно. По крайней мере, при плановом хозяйстве, которое было принято в Советском Союзе. Я не представляла, как можно заранее предвидеть, сколько удастся набрать заказов для студентов, как спланировать доход, а может его и вовсе не быть - но именно этого требовало государство. И я поняла, что подобное можно сделать только через кооператив, где планов получения доходов не требовали.. Я предложила эту идею руководству, и даже договорилась с кооперативом, что  при нем откроется переводческое бюро для наших студентов, но идея у моего начальства , как говорится, «не пошла», Работа в кооперативе к этому моменту была проведена, все подготовлено для открытия переводческого бюро, и его руководители предложили мне самой его возглавить.  Переводческое бюро начало бурную деятельность, потом переросло в издательство. Мы сами переводили, печатали и издавали литературу. Начали мы с выпуска бестселлера, а потом стали издавать двуязычные словари, очень хорошего качества, главным образом, по различным отраслям технического перевода. Это было, по-моему,едва ли не  первое негосударственное издательство в Советском Союзе. 

 

Очень интересна история выпуска нашего первого бестселлера.  Как-то к нам пришел человек, написавший книгу с названием «Биологические поля и способности человека». Как-то очень скучно.  Мы взяли эту книгу и дали ей название «Как стать экстрасенсом». Поскольку  сети сбыта не было, да и денег особенно тоже не было, заранее провели подписку, что дало деньги на издание и обеспечило сбыт.  Когда книга вышла, она произвела сенсацию.  Люди за ней стояли в очереди – ничего подобного в то время ведь не издавалось!  Книга выдержала тираж в миллион экземпляров. Это принесло кооперативу, который к тому времени перерос в совместное предприятие, очень существенный доход. Я попросила руководство, чтобы мне выделили часть средств на открытие учебного заведения, и они согласились! Кстати, в это же время я побывала на международной переводческой конференции в Югославии, на которой мои коллеги из Сорбонны и других заведений поддержали мою идею об открытии российской школы переводчиков. Они обещали помощь в организации, рекламе.

 

Кооператив помог с открытием, выделил юриста, подал идею арендовать корабль в качестве помещения. Корабль стоял в Южном порту и назывался «Славянов». Мы провели туда телефон, открыли компьютерный класс, в каютах сделали общежитие для приезжих. И даже открыли ресторан, чтобы кормить своих студентов (ведь в то время в Москве было очень плохо с питанием, на него выдавались карточки, так называемые «визитки», и только москвичам, а приезжим было совсем плохо). Мы дали рекламу, и на первый же семестр приехало довольно много народа со всех концов страны.

 

Когда я начала все это организовывать, мне пришлось уйти из института (сначала уходить не хотелось, но я поняла, что совмещать две работы невозможно).  Я собрала своих коллег, многие из которых к этому времени тоже покинули институтские стены, и сообщила им, что мы, наконец, можем воплотить свою мечту в жизнь. Так совпало, что в это время в Инязе сменилось руководство, и многие преподаватели оттуда ушли, им стало неуютно там работать. Я собирала их по всей Москве, возвращала в лоно профессии. Набрала человек 60. Среди них были маститые переводчики, многие с большим опытом работы за рубежом.  Возглавил этот новый коллектив профессор Гелий Васильевич Чернов.  Такие маститые ученые как В.Н. Комиссаров и А.Д.Швейцер помогали нам в разработке программ и их лицензировании. Программы, кстати, мы утверждали в Институте языкознания АН СССР, потому что никакого государственного лицензирования тогда не было. В это же время был создан Союз Переводчиков во главе с его Президентом, Леонидом Ошеровичем Гуревичем, и он также утвердил программы нашего ВУЗа.

 

Мы были полны энтузиазма. Денег уже не оставалось (все средства ушли на организацию), и в первые годы мы работали за какие-то смешные деньги. Мы все совмещали преподавание с переводческой работой  и только так зарабатывали на жизнь.

 

Что же касается выпускников – могу привести один пример.  У нас на курсе синхронного перевода училась девушка, у которой первое высшее образование было медицинское.  (Вначале она закончила у нас же полугодовой курс подготовки письменного переводчика).  Она проявила блестящие способности, и, проучившись год, стала работать на синхроне, а спустя несколько лет – даже преподавать его.  Это Анна Никольская, ныне известный переводчик-синхронист и один из немногих выдающихся преподавателей синхронного перевода.  Ее портрет вы можете увидеть у нас на сайте, в разделе «Мы гордимся».

 

4.            Расскажите, пожалуйста, о времени, когда Школа базировалась на борту судна «Славянов»: как это воспринимали иностранные студенты, не мешала ли качка?

 

Качка не мешала. Корабль большую часть учебного года стоял на месте, во льдах (первый семестр мы открыли зимой). А летом после первого выпуска (у нас полугодовое обучение) мы организовали летнюю школу русского языка для иностранных студентов, с путешествием на корабле, так называемой «кругосветкой» по Волге. Это было очень трудно. Приходилось решать кучу хозяйственных проблем, в то время вроде бы и вовсе не решаемых. Достать даже туалетную бумагу  для гостей, путешествующих на борту Славянова, было крайне трудной проблемой, не говоря уже о продуктах питания, которых вообще было не сыскать.

 

И все-таки для меня это было светлое время. Старая жизнь рухнула, от новой ожидалось очень многое, и казалось, что все пойдет по-новому, все изменится к лучшему. Правда, были такие пессимисты, которые мне говорили, что нас задавят, что ничего вокруг не изменится, что нас захлестнет. Но ведь не захлестнуло же. Прошло уже столько лет с 1991 года, а Школа живет и работает.

 

Для американских студентов на борту «Славянова» мы организовали не только курсы русского языка, но и переводческие курсы и туристические прогулки по городам. А они должны были экскурсии переводить. Это была практика. Им было очень интересно. На советскую реальность они смотрели с любопытством, а наши трудности с деньгами и питанием оставались за кадром, они об этом не знали.

 

5.            Расскажите, пожалуйста, о ваших коллегах-переводчиках, участвовавших в открытии Школы: Гелии Васильевиче Чернове, Аркадии Аристарховиче Анфилофьевом, Юрии Вениаминовиче Ванникове, Вилене Наумовиче Комиссарове, Анатолии Яновиче Шайкевиче и др.

 

Мы с ними всеми (кроме А.Я.Шайкевича, который в свое время был моим учителем) много лет работали на одной кафедре. Туда я пришла еще совсем девочкой, поэтому, можно сказать, они меня знали с юных лет и очень мне помогали. Когда я пришла на кафедру, там преподавали почти одни мужчины. Было всего три дамы, включая меня.

 

Работать в Ин’яз я пришла после года работы переводчиком «по распределению!.  У меня в свое время было очень экзотическое распределение: хотя я закончила педагогический факультет, меня отправили переводчиком в Индонезию, на Суматру, в геологическую экспедицию. Я прожила там год. Это было фантастическое время, я научилась там очень многому. Когда я вернулась в Москву, мне повезло, меня взяли на работу в институт, который я и закончила. Это тоже вышло случайно. Я думала, куда мне пойти работать, и как-то оказалась на вечере в МГИМО, где увидела ректора нашего Ин’яза (он был выпускником МГИМО и пришел на тот же вечер). Он меня узнал. Когда-то я работала в институтской газете и писала не что-нибудь, а фельетоны. И вот мы танцуем, и я рассказываю ему о своей поездке в Индонезию, говорю, что теперь хотела бы работать в Ин’язе. И он приглашает меня на работу! Прямо во время танца!

 

Таким образом я попала на кафедру перевода, где и проработала больше 45 лет. Все коллеги взялись меня обучать: очень многому меня обучил Яков Иосифович Рецкер, он стал моим первым наставником. Он ходил на мои уроки, давал мне материалы. Он меня, кстати, знал еще до начала моей работы в Ин’язе. Когда-то, будучи студенткой, я выиграла конкурс переводчиков, и он меня запомнил.

 

Позже я поступила в аспирантуру на этой же кафедре, и мои коллеги с интересом относились к моей работе. Некоторые даже требовали, чтобы мне за нее дали докторскую степень, на что Александр Давыдович Швейцер, мой руководитель, сказал: «Не думайте воспринимать это всерьез, а то вообще ничего не получится». Я и не восприняла, представила к защите только часть работы, но потом использовала эти материалы для своей книги «Перевод и смысловая структура», которая, как мне часто говорят, вошла в классику работ по переводоведению.  После аспирантуры я пришла обратно на ту же кафедру и продолжила работу все в той же команде. Правда, чуть позже Гелий Васильевич Чернов создал свою кафедру, Вален Наумович Комиссаров также открыл и возглавил новую кафедру («Кафедра теории, истории и критики перевода»), и я ушла на эту кафедру. Но все равно мы все работали вместе, бок о бок. Мы стали одной семьей.

 

Мы общались и вне стен института: часто собирались в квартирах друг у друга, обсуждали новинки перевода, читали свои произведения, просто беседовали. Леонид Степанович Бархударов часто показывал диапозитивы, сделанные во время поездок, и рассказывал уйму интересного о своих поездках.  Кстати, он, обожал мои блины, а самое большое впечатление произвел мой торт-сюрприз из горящего мороженого!

 

Когда мы открыли ММПШ, к нам присоединился и А.А.Анфилофьев, который ранее руководил работой переводчиков в ООН.  Он очень много сделал для разработки программ по преподаванию русско-французского перевода.  Ю.В.Ванников фактически в одиночку создал отделение «русский язык как иностранный», и обучение на этом отделении пользовалось громадным спросом.

 

Продолжение следует...


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments